Реферат


ВОЛЬНОЛЮБИВАЯ ЛИРИКА А. С. ПУШКИНА.
А. С. Пушкин принадлежал к поколению, воспитанному войной 1812 года. Освободительная война способствовала общественному подъему: люди десятых — двадцатых годов ощущали себя участниками и деятелями Истории (с большой буквы), жили для будущей славы, а за образец брали славу прошлую — увековеченную в книгах по древнегреческой и древнеримской истории — их настольных книгах. Примеряя тоги замечательных людей прошлого, это поколение мечтало о преобразовании России и томилось от вынужденного бездействия.
Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, А здесь он — офицер гусарский, —
писал Пушкин о Чаадаеве, сравнивая его со знаменитыми афинским демократом и римским республиканцем. Такими сравнениями те, кого потом назовут декабристами, задавали своим делам и словам исторический масштаб.
При этом особые надежды возлагались на Пушкина — как на самого талантливого поэта поколения, призванного стать “рупором”, “провозвестником” свободолюбивых идей. Талант его мыслился “средством” политической пропаганды, другие темы объявлялись мелкими и недостойными. “Любовь ли петь, где брызжет кровь”, — обращался к нему В. Ф. Раевский из заключения. Великий дар должен быть достоин великой цели, ради этой цели должно отказаться от “легкой” поэзии, от “частных” тем — любви, “разгульной дружбы” и меланхолического уединения. Оправдывает ли поэт эти надежды? И да, и нет.
Да, потому что никто лучше Пушкина не выразил аскетического идеала декабристов, никто с такой силой не призвал к отказу от “малого” ради “великого”. Вольнолюбивые стихотворения Пушкина (1817—1820) по сути стали программой и манифестом декабристской этики. Нет, потому что “муза” Пушкина никак не хотела ограничиваться этим аскетическим идеалом, вызывая упреки, а то и недоверие друзей-декабристов. Недаром Пушкина называли “Протеем” (древнегреческое божество, постоянно меняющее облик): он был изменчив и восприимчив, свободно принимая различные поэтические личины, пробуя все новые жанры, не соглашаясь на самоограничение и односторонность. Таким образом, свободолюбивая лирика Пушкина следует двум различным идеям свободы: идее самоограничения во имя гражданской свободы и идее поэтической свободы, не признающей никакого самоограничения.
На первом этапе своего творчества Пушкин присягает на верность общественному идеалу — жертвенного служения. В оде “Вольность” (1817) он отказывается от любви (Афродиты — “Цитеры слабой царицы ”)и посвященных ей “венка” с “изнеженной лирой”:
Беги, сокройся от очей,Цитеры слабая царица!Где ты, где ты, гроза царей, Свободы смелая певица? — Приди, сорви с меня венок,Разбей изнеженную лиру...Хочу воспеть свободу миру, На тронах поразить порок.
В стихотворении “Деревня” (1819), развернув идиллическое описание красот сельской природы и удовольствий уединения на ее лоне, поэт резко и неожиданно отказывается от этих удовольствий:
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:Среди цветущих нив и горДруг человечества печально замечаетВезде невежества убийственный позор.
Поэтический “жар”, обращенный на красоты природы и уединенные “размышления”, назван “бесплодным”:
О, если б голос мой умел сердца тревожить!Почто в груди моей горит бесплодный жар,И не дан мне судьбой витийства грозный дар?
В послании “К Чаадаеву” (1818) — все тот же “отказ” — на этот раз от всего круга “частных” поэтических тем, от всего “личного” и “тихого”:
Любви, надежды, тихой славыНедолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы, Как сон, как утренний туман...
Отказавшись от любовного чувства, поэт переплавляет его в чувство гражданское:
Мы ждем с томленьем упованьяМинуты вольности святой,Как ждет любовник молодойМинуту первого свиданья.
В 1823 году этот общественный идеал претерпевает кризис, а с 1824 года — теряет былую силу. Кризис выразился в стихотворении “Свободы сеятель пустынный”:
Паситесь, мирные народы!Вас не разбудит чести клич.К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь.Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.
Если “чести клич” не может “разбудить” народы, тогда к чему он? Надежда поэта “на тронах поразить порок” не только несбыточна, но и вредна, так как уводит от собственно поэтических целей. Что же способствует поэтическому вдохновению? Любовь, дружба, уединение на лоне природы — надо вернуться к этим темам, вечным и неотменимым. В таком духе поэт переиначивает концовку послания к Чаадаеву 1818 года — через шесть лет, в стихотворении “Чаадаеву”:
Чаадаев, помнишь ли былое?Давно ль с восторгом молодымЯ мыслил имя роковоеПридать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,Теперь и лень, и тишина.И в умиленьи вдохновенном,На камне, дружбой освященном, Пишу я наши имена.
После перелома 1823—1824 годов вольнолюбивая тема из гражданской лирики уходит в стихотворения о поэте и поэзии, приобретя характер поэтического манифеста. Поэт должен быть свободен — и от “властей”, и от “народа”:
Иная, лучшая потребна мне свобода:Зависеть от властей, зависеть от народа — Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому Отчета не давать, себе лишь самомуСлужить и угождать; для власти, для ливреиНе гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;По прихоти своей скитаться тут и там,Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья. Вот счастье! Вот права... (“Из Пиндемонти”, 1836)
Поэт — “царь” и должен “жить один”, он “сам свой высший суд” (“Поэт! не дорожи любовию народной”, 1830). Всякие внешние цели и условия, навязываемые поэту, отвергаются им: кто возьмется сказать, в чем тайна и каково назначение поэзии, кто имеет право предписывать поэтическому вдохновению, что ему можно, а что нельзя? Для поэта нет внешнего закона, а в чем заключается его внутренний закон — загадка:
Зачем крутится ветр в овраге,Подъемлет лист и пыль несет,Когда корабль в недвижной влагеЕго дыханья жадно ждет?Зачем от гор и мирных башен Летит орел, тяжел и страшен,На черный пень? Спроси его.Зачем арапа своего Младая любит Дездемона, Как месяц любит ночи мглу? Затем, что ветру и орлу, И сердцу девы нет закона.Гордись: таков и ты, поэт, И для тебя условий нет. (“Езерский”)
Что же касается политической лирики, то она после декабрьского восстания 1825 года исполнена раздумий о судьбах народов и исторической необходимости, о роли частного человека и простых человеческих чувств в истории, но от чего далека, так это от вольнолюбивых мечтаний. Какова должна быть позиция человека по отношению к истории? Главное — остаться человеком. Поэтому поэт, обращаясь и к властителю (Николаю I), и к его жертвам (декабристам — политическим узникам), взывает к простым человеческим добродетелям, призывая: властителя — к милосердию (“милость к падшим призывал”), жертв — к “гордому терпенью”. Сам же поднимается над схваткой: у истории — свой суд, а какой — трудно сказать.

Приложенные файлы


Добавить комментарий